Земля с колес, ветер с небес

08.01.2016

000.jpg

иллюстрации: Козлова Инна, Гранат Максим 

г. Тольятти 






001.JPG

001 

Дело тебя выберет, или ты его – неважно. Если человек и занятие подходят друг другу, они часто остаются вместе на всю жизнь.

Забавно, но в самом начале пути нигде не висит предупреждающая табличка: «осторожно, этим ты будешь заниматься до конца жизни». Но жаловаться некому, да и не на что.

Какое-то дело устроено так, что, даже стоя одной ногой в могиле, ты все ещё сможешь делать его очень хорошо. Таких примеров пруд пруди в науке и особенно в искусстве. Такому делу, видимо, нужен не сам ты, а что-то, что есть в тебе. Даже если считать, что человек – всего лишь проводник, то свои свойства со временем он обычно не теряет.

Совсем иначе, когда твое дело требует от тебя молодости.

Если в том, что ты делаешь, придуманы объективные критерии оценки, это, с одной стороны, открывает удивительные возможности. Например, наличие секундомера в спорте позволяет официально стать лучшим в городе/стране/континенте и даже на планете. Если вдуматься, то это удивительно. Никто не может сказать: это «лучший на континенте писатель». Разные номинации и премии, конечно, не в счет. Если у одного писателя есть премия, а другого на неё даже не выдвигали, то это вовсе не означает, что первый лучше второго. В спорте - все иначе.

Совершенно официально можно объявить: «перед вами действующий чемпион Европы». Все остальные, кто проиграл, не вышел на старт, получил дисквалификацию - все они официально признаются хуже, чем этот, первый. 

Есть, конечно, и обратная сторона. Объективные критерии оценки покажут тебе, кто ты есть, когда твое время пройдет. Здесь спорт совершенно безжалостен и безоговорочно точен.

Даже если всё ещё будешь выигрывать за счет опыта и тактики, в глубине души будет зреть понимание настоящего места в финальном протоколе. Об этом свойстве профессионального спорта никто не предупреждает. Что, если подумать, правильно.

Задумываясь об этом, я с еще большим уважением отношусь к тем, кто связывает всю свою жизнь с профессиональным спортом. Это отважные люди, и очень редко – беспечные. Они соглашаются с жесточайшими условиями, принимают их и стараются успеть.

Что до меня… Мне никто не запрещает заниматься спортом любительским.

В непрофессиональном спорте даже старую развалину, посыпающую трассу песком, будут рады видеть на старте.

- У тебя что-то хрустит в каретке?

- Да нет, все нормально, это мое левое колено






002.jpg


002 

Все, что окружает: автомобили, компьютеры, здания, телефоны, электрические линии, беспроводные сети, асфальтовые дороги, все – новое. И ста лет нет. Даже противно.

В чем-то они были правы, эти сумасшедшие луддиты, разрушители машин.

За новым теряется чувство изначального. Вымывается, истончается память о далеком прошлом. Память, которая так сильна в детстве, и которая почти утрачена у тех дураков, что называют себя «взрослые».

Когда тебе восемь, ты очень хорошо помнишь, как горит огонь. Как быстро заходит солнце. Как страшно бывает ночью. Как вскакивать рывком, оттолкнувшись, что есть силы, от земли, просыпаться уже в воздухе, с растопыренными пальцами. И как холодно бывает утром.

Все это забывается. Потому что взрослые думают, что все это никогда не понадобится. Они надеются, что не понадобится.

Но именно в спорте ты вспоминаешь. Как ты загонял для нее... кого же ты для нее загонял?.. Кого-то очень вкусного. Ты гнал его дооолго. Ты был таким молодцом: никто, кроме тебя, не смог бы его загнать! Но ты загнал его до смерти и еле отдышался сам. И ты не стал его есть, ты унес его домой. Тащил по скале, тяжелого, теплого, к ней, прямо в пещеру. Чтобы она улыбнулась. И гордилась. Распустила волосы. И чтобы ты орал: смотрите, кого я загнал для нее. Самого большого!

И ты смотришь на спину гонщика, что идет впереди тебя. На его натруженные, сверкающие от пота ноги. Чуть покачивающуюся от бешеного напряжения голову. Чувствуешь исстари знакомый вкус спекшейся слюны.

О, парень, да неужели ты думаешь, что я не загоню тебя ради нее? Ты просто не понимаешь. У тебя будет очень тяжелый день сегодня. У всех будет тяжелый день






003.JPG


003 

Мне повезло: я никогда не голодал до того, как вырос и сел в седло. Как и всем в России, в 90-е годы ХХ века моей семье было трудно, но настоящий голод я узнал только на велосипеде.

О чем это я?

Велосипед высасывает силы гораздо тщательнее, чем, например, бег. За несколько часов работы можешь проголодаться так, как будто не ел неделю. Особенно досаждает голод, если холодно, если дождь, и если все это происходит ранней весной. Потом организм адаптируется, вспоминает, как экономней расходовать силы, но после зимы энергосистема еще только настраивается. Поэтому весной, на третьем – четвертом часу тренировки может появиться жуткий голод. Появляются мысли о том, что мелькающая перед глазами икра твоего друга сделана из мяса, гладко выбрита и легко поджарена в горах на солнце.

Чтобы избежать каннибализма, перед выездом на тренировки мы хорошенько заправляемся. В ресторане гостиницы в семь часов утра зал обычно пуст, лишь несколько велогонов в форме завтракают перед поездкой.

Одно такое утро мне запомнилось особенно.

Накануне, на протяжении нескольких дней кряду, я наблюдал в отеле пару дистрофичных девушек, которые решили худеть в турпоездке. Отличная идея – худеть в ресторане со «шведским столом» и хорошей кухней, посреди всеобщего обжорства. Барышни сидели друг напротив друга и употребляли только ростки салата и пресную курятину. Вокруг стояло пиршество, но девушки кушали преимущественно травку и строго блюли друг друга изо дня в день.

Одну из них я увидел в ресторане тем ранним утром. Озираясь, беспрестанно  оглядываясь, девчонка хватала  пирожные и в спешке давилась ими, поедая одновременно рахат-лукум и кусок вишневого пирога. Очевидно, она сильно опасалась появления своей подруги.

Неподалеку от девчонки с недовольным видом за чашкой кофе восседала в одиночестве строгая дама на склоне лет. Застегнутая на все пуговицы, с физиономией школьного завуча она явно хотела что-то сказать юной обжоре, но из вежливости сдерживалась.

Когда девчонка наспех вытерла уголки губ и убежала, внимание пенсионерки переключилось на меня и моего самарского друга – Шевелева Антона. Клацая шипами велосипедных туфель мы явились в велотрусах и куртках, с шлемами и фляжками в руках, плюхнулись в кресла и начали завтрак.

Среди спортсменов-любителей этот процесс псевдонаучно называется «углеводной загрузкой», но, честно говоря, это почти обжорство. Мы стали объедаться. Начали и закончили.

Есть уже не хотелось, но при одном воспоминании о накрывшем днем ранее голоде мы снова возвращались к тарелкам.

Объевшись до состояния Гаргантюа и Пантагрюэля перешли к напиткам. Когда Антон, по своему обыкновению, стал высыпать десятую ложку сахара в свою чашку чая, внимательно наблюдавшую за нами бабку перекосило, но, несмотря на наши дурные манеры, она всё ещё сдерживалась от замечаний.

Сидевший спиной к пенсионерке Шевелев тщательно перемешал получившуюся сахарную кашу и съел её. На этом завтрак был окончательно завершен.

Отдуваясь, к ужасу бабки мы стали сворачивать теплые лепешки и засовывать их в карманы наших веломаек.

Да, мы в курсе, что так делать не принято, но нам было очень нужно. Ближайшие семь-восемь часов мы планировали провести в горах, а в апреле на высоте полтора-два километра еще лежит снег, довольно прохладно и жрать совершенно нечего.

Утрамбовав лепешки, оставшиеся карманы мы заполнили печеньем, восточными сладостями, изюмом и всевозможными плюшками. Все это сопровождалось фразами вроде «дай помогу, в этот карман можно засунуть еще немного»,  «вытащи мою запасную камеру и засунь под нее вот это» и т.п.

Бабка-созерцатель превратилась в камень. Она сверлила нас глазами и чувствовала непреодолимый стыд за своих соотечественников, которые так безобразно ведут себя в ресторане гостиницы. Обычной, между прочим, гостиницы, а не какого-то специального отеля для спортсменов.

Набив все карманы до отказа, мы уже собирались уходить, но тут я вспомнил, что на моих велотрусах есть еще один карман. Вообще-то он предназначен для рации, но разве у нас есть рации?

Вспомнив про карман, я также вспомнил о том, как мне было плохо, когда я в последний раз заголодал в горах. Я попросил: засунь, пожалуйста, дорогой мой друг, вот эту пригоршню печенья мне в трусы. С этими словами я расстегнул майку.

Проблема заключалась в том, что карман для рации пришит на боку под майкой, на ребрах слева и сбоку, в очень неудобном для доступа месте. Чтобы дотянуться до него, майку нужно полностью расстегнуть. Вспомнив  Г. Остера и его вредный совет «не клади в карман варенье, трудно будет доставать», Антон полез мне под майку и стал ссыпать во внутренний карман вкусные песочные печеньки.

В этот момент бабку прорвало.

- Молодые люди! – воскликнула она. Как вам не стыдно! Вы столько сожрали за завтраком, и еще позволяете себе набивать карманы!

- Конечно - ответил мой друг, до десятичасового завтрака остается еще больше двух часов, а голод - не тетка 





004.jpg

004 

Сначала ты был тупым и слабым ублюдком. Многие думали, что ты вот-вот сдохнешь. Конечно, ты и теперь почти такой же тупой ублюдок, но ведь тогда ты так и не умер. Молодец. Ты на полном серьезе собрался жить. И что?

Тебе исполнилось одиннадцать.

Она была маленькая, с острым подбородком. У нее были мальчишечьи бедра. Ну, не совсем мальчишечьи, но очень красивые. И она не давала тебе житья. Нужно было просто взять и поцеловать ее, а ты этого не сделал. Да и откуда ты мог знать тогда? Однажды ночью, в старом деревенском доме, лежа в постели, рядом, всего в полутора метрах, она протянула ладонь, искала тебя. Помнишь, как сжал пальцами ее руку с надрывающимся в запястье пульсом? Ты так и не разобрался тогда, почему ее глаза стали влажными, но ведь тебе было только одиннадцать, а ей – десять. И уже одно это было невыносимо тяжело.  

Потом тебе исполнилось... ладно, не важно.

Совсем другая.

Cветлые, выгоревшие на солнце волосы. И тугая резинка на трусах. Но все же ты справился. Помнишь, как она сначала никак не могла объяснить, а затем ты никак не мог понять? Но все было отлично. Только у нее никак не получалось.  А ты, дурачина, и рад стараться... Да, вот это были тренировки! А потом, в один день, когда у нее уже не было сил, неожиданно все получилось. И ты на время стал для нее богом, а она для тебя - твоим источником. И в тот момент, когда ее выжженные солнцем волосы разметались, ты стал чуть менее неполноценным ублюдком.

А потом что?

Ты рос. Покрывался шерстью. Становился все сильнее и сильнее. В спорте, который выбрал. Ее волосы стали темнеть, и больше уже не выгорали на солнце. Но она по-прежнему была рядом, хотя могло сложиться иначе.

Затем наступил ноябрь две тысячи очередного года. Пришел тот самый месяц, который ты никогда не помнишь. Ведь ты действительно не помнишь ни один ноябрь, и кто знает, почему?

Ты ехал на тренировку уже почти ночью, ледяной ноябрьской ночью. Впереди, низко над кромкой знакомой горы, тлела луна. Ветер пробирал насквозь, но ему не хватало сил остановить тебя. Там, откуда ты ехал, и куда собирался вернуться, теплилась и мерцала крохотная искорка новой жизни. Еще одна девчушка. 

Раз уж все в природе так необратимо, черт побери, пусть это сделает нас лучше





005.jpg

005

В апреле 2013 г. с друзьями вырвался в турецкий Кириш. Мы колесили по грунтам, стараясь полностью избегать шоссе: тренирующиеся на асфальте парни на шоссейных велосипедах демотивировали нас, проносясь на скоростях за пятьдесят километров в час.

В горных тренировках компанию мне по традиции составил железный человек из Самары – Шевелев Антон. Тренироваться с ним реально страшно: если ему дать достаточно времени, он укатает любого.

На длинную тренировку, чтобы дополнительно подзадорить Антона, я нарядился в случайно доставшуюся мне в 2012 г. майку чемпиона России по кросс-кантри среди любителей. Карманы до отказа набил бутербродами, сухофруктами, протеиновыми батончиками. Этого питания мне хватило ровно на пять часов работы в седле, с пульсовыми 120-150 ударов в минуту.

Промежуточным пунктом нашей поездки значилась горная деревенька Альтиньяка, в которой я планировал пополнить запасы питания. К моему удивлению, обычно оживленная деревушка в этом году напоминала сцену из вестерна: пустынные улицы, заколоченные ставни, поломанные ветром вывески и катающееся по брусчатке перекати-поле. И никого. Добыть съестного не удалось.

В начале шестого часа поездки со мной приключилась полная альтиньяка: организм без разрешения выключился, плавно закатившись в очередную горку. Думаю, Антону было очень забавно наблюдать меня, валяющегося без сил на траве, в майке с флагом огромной страны.

К этому моменту мы набрали по грунтам больше трех тысяч метров высоты и сам по себе отдых был совершенно бесполезен: нужна была еда. Не важно, какого объема у тебя мотор, если кончилось топливо. К счастью, Антон поделился со мной последней завалявшейся у него печенькой, на которой мне удалось продержаться еще пару часов, оставшихся до гостиницы. 

В эти дни мы не отказали себе в удовольствии попробовать местные молодые вина, поездить по горным речкам, поноситься по козьим тропам, потрогать колесами развалины античных городов, подышать на подъемах полной грудью запахами сосен.

Наши малыши хулиганили в свое удовольствие от рассвета до заката, наши женщины ждали нас на берегу моря, и мы возвращались к ним, обожженные солнцем, с посеченными сухой травой ногами, в просоленных шлемах. Мы возвращались, чувствуя себя мужчинами.

Из солнечного средиземноморья прилетели в хмурый, залитый холодными дождями Тольятти.

Капитан воздушного судна объявил: температура в аэропорту «Курумоч» +3 С.

В Россию с собой я привез крестовый загар и +35 ватт  к средней мощности на двадцать минут




006.JPG

006

Надеть шлем. Застегнуть пряжку подшейного ремня. Выйти на старт.

С животом, прилипшим к спине. Со сжатыми губами.

Вспомнить неписаные правила места и времени, в которых находишься.

Здесь обязательства - особого рода. Их чувствуешь сердцем, а отдаешь – мускулами.

Никто никому ничего не обещает заранее, и нет иных способов обеспечения обязательств, кроме мужской дружбы.

Всем известен состав лиц, участвующих в деле: горы, камни, земля и гонщики – твои друзья, и те, другие - человекомашины. Ты им не нравишься, они тебе не нравятся, но права заявить отвод нет ни у кого.

Здесь судят по старинке, через ордалии, и все же получают объективную картину в протоколе.

Нет преюдиции: всем плевать на то, что и кому ты доказывал прежде. Доказывай сейчас, заново. Иначе никто не поверит.

Никаких прений.

Никаких реплик.

И апелляции – только для слабаков






007.JPG

007

В начале июля 2013 г. я заболел, пролежал несколько дней с температурой и был вынужден пропустить старт любимого мною марафона, проводимого в селе Жигули.

Обычно мне не удается ровно продержать форму на протяжении целого сезона. В 2012 году рубануло в августе, после нескольких марафонов и чемпионата России, в 2013 - еще раньше, так как май-июнь я на соревнованиях совершенно не сдерживался. Уровень гемоглобина в моей крови упал со 154 до 130, и, видимо, все еще продолжал снижаться.

Отбросив пораженческие настроения, решил отдохнуть и начать тренировки заново.

Июль 2013 г. я провел в Жигулевске и окрестных холмах, тренируясь на низких пульсовых. Шли дожди, и мои девчонки привыкли к тому, что я возвращаюсь домой грязный, как черт.

Первые тренировки были тяжелыми и, как казалось, не приносили  результата: не появлялось ни скорости, ни легкости хода.

В черте Жигулевска есть несколько грунтовых и асфальтовых подъемов, которые я прикатывал много раз. Они являются своеобразными индикаторами  моего состояния: по времени подъема, по максимальной скорости и пульсу можно делать объективные выводы, даже не используя измеритель мощности. Периодически я проверял себя, и к концу месяца увидел, что выкарабкиваюсь из «ямы».

К югу от городка в холмы уходит один адский подъем. Дорога тянется под просекой, под ЛЭП, идущей от плотины. Градиент доходит до 28% и временами скорость падает до 4-5 км\ч. Сыпучие камни и бурно разросшаяся трава под колесами не дают встать на ноги. В общем, к этому подъему я отношусь с уважением.

31 июля 2013 г. лил затяжной мелкий дождь, а я мок в Жигулях на этом самом подъеме.

На середине горы есть небольшое выполаживание. Я ни разу не заезжал в этот подъем одним усилием: всегда разрешал себе сбавить на «полочке». В этот день я проехал первую часть подъема и впервые не сбил дыхание. Плавно, без пробуксовок встал из седла, набрал на выполаживании скорость и отработал вторую часть торчка. Дождь заливал очки, на вершине я порезал покрышку об острый камень но настроение было отличное: я почувствовал легкость.

Всю последующую неделю я набирал высоту в Жигулевских холмах, собирая по три-четыре подъема за тренировку, и не возвращался домой, не набрав хотя бы тысячи метров высоты. Жизнь стала ритмичной, как рок-н-ролл: утром и днем работа, вечером тренировки и игра с малышом в «большую рыбу»: я плаваю, а дочка-Инишка сидит у меня на спине. К ночи оставалось только упасть в постель.

Уже в следующем месяце в уральских горах  меня ожидала первая в моей жизни победа на всероссийском марафоне в категории «абсолют».

Повторить это достижение я смог только пять лет спустя – осенью 2018 г. в Саратове.

Как же, черт подери, все это здорово сложилось






008.JPG

008

Об этом не принято говорить, но что тут скрывать?

Ты возвращаешься с соревнований домой, нагруженный, как слоеный пирог. Нервотрепка, что была перед стартом, уже забыта, но она не прошла даром. Напряжение гонки спало, но оно прячется в твоих ногах и руках, в шее и спине. Бессонница, которая была перед гонкой, давно в прошлом, но за тысячу верст дороги домой удалось поспать всего ничего. Забитые мышцы болят, даже массаж, растяжка и компрессионная одежда не спасают.

Ты приезжаешь домой сразу после рассвета, с недомытым после гонки велосипедом, с ворохом грязной формы, с красными от недосыпа глазами, обнимаешь родных, моешься и… едешь на работу.

В шутку все это я называю «послегоночным проклятьем».

Я заранее, очень заранее и тщательно готовлюсь к тем судебным заседаниям, которые ждут меня после возвращения с соревнований. Это позволяет «держать планку». Хотя бы в суде.

Но, все равно: когда тебе нужен отдых, нужен, как воздух, ты должен работать. Дело не ждет.

Срочная работа не дает правильно закатиться после гонки, мешает восстановлению. Именно работа зачастую убивает спортивную форму. Иногда даже сама гонка бывает не настолько тяжелой, как пара рабочих дней после нее.

Видимо, в этот раз гоночный уикенд повлиял на меня больше обычного, потому что судья, рассматривавший дело в понедельник утром, пристально  посмотрел на меня и сказал, что у него тоже трещит голова после воскресенья, и что мы оба неважно выглядим. В перерыве председательствующий поделился тем, что многоречивый, не затыкающийся адвокат другой стороны его «уже достал», и что «этот зануда вообще не пьет, в отличие от нас - нормальных мужиков».

Я ответил, что с большим подозрением отношусь к людям, которые бог знает чем занимаются в выходные, и судьба процесса была решена - я выиграл дело.

Не мог же я сказать председательствующему, что в моей крови несколько недель не было ни капли алкоголя






009.jpg

009

Ушедшие из спорта... «Завязавшие».

Спорт уходит из их жизни медленно, не сразу. Уходит вместе с вещами.  Привычными, что окружали их многие годы. Самые памятные исчезают последними, раздаются друзьям.

Мой старый друг - знаменитый маунтинбайкер - больше не в седле. Отдал мне свои любимые очки. Теперь в его доме уже ничто не напоминает о спорте. В гараже - дорожная сумка, полная медалей со всего света, а в доме - ни намека на спорт.

Впереди «жизнь с волосатыми ногами»






010.jpg

010

Я с уважением относился к своему попутчику, хотя всегда недолюбливал его прежде.

Почти два часа мы работали с ним вдвоем, зависнув между сильным отрывом и добирающей нас основной группой. Переложиться к отрыву у нас не  получалось, но и отдавать пелотону завоеванные на раскаленной трассе минуты было жалко и неспортивно.

Впереди, в четырех минутах, сменами шли четыре человека, которых мы явно не добирали. На финише всех нас ждало только три призовых места. Все это означало, что шансов у нас почти нет.

Надо было что-то решать.

От осознания бесплодности усилий приходило отупение, но ни он, ни я не бросали работать.

Два осла – думал я. Два упертых, тупых осла.

Степная жара приплыла с самого утра, нахлынула на трассу марафона. Марево от раскаленной земли поднималось и причудливо искажало очертания подъемов и спусков. Очки заливало потом. Солнце прожигало форму насквозь. При каждом торможении и снижении скорости, как только поток набегающего воздуха ослабевал, мы чувствовали, как наш собственный жар, исторгнутый из кожи, догоняет нас, ударяет в спину и заливается за воротник.

Солнце окаменело в зените, девяностокилометровая дистанция спеклась в  выжженных, одуревших от безветрия холмах. Что есть силы мы рвались к финишу,­  чтобы только скорее кончился этот кошмар.

На спине моего спутника, под широкими лопатками, появились разводы от соли. Вот он – «пересол на спине». От обезвоживания и мышечного напряжения рельефом прорисовались вены на руках и ногах. Обе его фляги уже давно были пусты.

Он ехал без перчаток и на прямых участках, по шоссейной привычке, перекладывал руки на центр руля. Каждый раз, делая это, он резко отдергивал ладони в стороны от выноса: его старомодный алюминиевый руль, анодированный черным, на незакрытых оборудованием местах нестерпимо жег кожу. Его руки все время забывали об этом и снова обжигались.

Мы работали сменами и делили их почти поровну. Гордость не позволяла ему колесничать, а мне было уже почти все равно.

Я думал, что этому парню, наверное, еще хуже, чем мне: я не так вооружен мышцами, а мой углепластиковый «кэнондэйл» на целый килограмм легче его машины и чуть современнее. Но, как бы ему не было трудно, он не показывал ни одного признака явного кризиса и на сменах работал честно.

В конце очередного затяжного подъема мы ворвались в лес. Попали на единственный участок трассы, закрытый от солнца душной растительностью. Начался спуск, стало чуть прохладнее. Мне захотелось глотнуть как можно больше воздуха, который не обжигал легкие. Я бросил руль, расстегнул майку до датчика пульса. Мой напарник, взяв смену, разрезал воздух впереди меня.

Вдруг он сбавил, тряхнул головой, вытянул правую руку и на скорости окунул её по локоть в море злой, взрослой крапивы, сохранившейся под зеленью леса. Трава по высоте доходила нам до плеч и выглядела угрожающе.

Он рассекал крапиву правой рукой, раздвигал ее ладонью и тыльной стороной запястья и было совершенно ясно, что он ничего не чувствует. Ожоги от крапивы вызывают жгучую боль, но его дубленая на солнце кожа и мозолистая ладонь ничего не ощущали.

Он делал это, чтобы почувствовать хоть что-нибудь, чтобы снять навалившееся отупение от нагрузки и температуры, чтобы не сдаваться, чтобы додержаться и финишировать достойно.

Хотя он еще пока сохранял скорость, стало понятно, что он сдает.

Я люблю таких людей.

Понимаю их лучше, чем других. Чем тех, что часто говорят «может быть».

Мы славно с ним поработали, но парня нужно было бросать – на колейном спуске он мог быть опасен. С сожалением я оставил его одного.

На следующем гребне, минут через двадцать, накрыло и меня.

В крутой подъем на солнцепеке не осталось никаких чувств, пропало даже привычное ощущение правой манетки: «чувство последней передачи». Обычно еще до переключения чувствуешь, будет ли следующая передача крайней или еще есть запас, но под усталостью это понимание притупляется.

Трасса загибалась все круче и круче вверх, и сколько бы раз я не проверял, что переключиться уже некуда, что самая легкая передача уже воткнута, правая рука все равно тянулась к манетке и сама пыталась убавить эту непомерную тяжесть, что навалилась в подъеме на ноги и спину. Рука сама трогала лепесток манетки, но облегчение не приходило, и каждый раз от этого я чувствовал разочарование. В раздражении я одергивал свою правую руку, чтобы она не смела больше касаться лепестка переключения, чтобы она не сломала ограничители и не засунула переключатель в заднее колесо.

В такие моменты приходит понимание абсурдности ситуации.

Ты участвуешь в гонке, вооруженный всей этой современной карбоновой техникой, авионикой от «гармин» и инфографикой, которая все время теперь перед глазами, и при этом пытаешься удержать свою первобытную правую руку от того, чтобы она не пыталась сама, без твоего ведома, переключать передачи. Это все очень, очень странно.

Из-за развития технологий едешь быстрее, но тебе также плохо, как и раньше, и ты все еще - человек.

В тот день… В тот день мы доехали гонку порознь, как два осла, не выиграв ничего, не догнав отрыв, еще и пропустив перед финишем вперед себя нескольких беглецов из основной группы.

Мы стояли под горячим душем прямо в форме и велотуфлях, один – с покрытой волдырями правой рукой, смотрели в небо и улыбались, как двое умственно отсталых.

Мы узнали кое-что друг о друге, и каждый – о себе самом, но так и не поняли, что нам со всем этим делать в мирное время